Краски Минаса. Осколок Осколка

Politsturm
Politsturm
Краски Минаса.  Осколок Осколка

Публикуем художественное произведение (рассказ) товарища Вагана Казаряна «Краски Минаса. Осколок Осколка». Приятного прочтения!


Давно это было: в 80-х. Осенний будний день – облачный, ветреный и сырой – Ереванский музей современного искусства проживал, как всегда, бурно. Нарядные посетители, словно жужжащие пчелки в весеннем саду, устраивались возле цветущих или колючих творений современных художников и скульпторов. А гордые картины и артистичные скульптуры авторитетно молчали, вовсе не замечая ни посетителей с их модными нарядами, ни беззастенчивые прищуры завистливых копиистов.  

Перед одной из картин Минаса стояли два студента-художника. Один, коренастый с загорелым, бритым лицом, был в цветочной рубашке и серых брюках полу-клёш, а другой – высокий, с рыхлыми линиями лица и с близко посаженными глазами, был одет полностью в джинсу. Они очень близко рассматривали картину уже в течение десяти минут. Работнице музея показалось, что студенты хотят сделать копии, потому и рассматривают так внимательно живые, волнующие выпуклости минасовских волшебных красок, за несколько лет еще не полностью рассохшихся. А когда рыхлолицый стал раскладывать этюдник, работница, убедившись в правоте своей догадки, стала медленно передвигаться к окну, не обращая более никакого внимания на них. 

Через час рыхлый вышел на улицу, а еще через десять минут вышел коренастый, с двумя этюдниками. Они направились по проспекту в сторону художественно-театрального института. 

– Покуришь? — предложил рыхлый, забирая свой этюдник у коренастого. 

– Ну, раз уважил, спросил, запаливай. 

– Там никто не увидел? 

– Даже внимания не обратили. 

У перекрестка встретили знакомого. 

– Здравствуйте! Куда торопитесь? – насмешливо спросил знакомый, высокий, круглолицый парень, лет двадцати.  

– Привет, Айко, – тихо ответил рыхлый. – А ты что тут делаешь? 

– У вас в институте были – свободными слушателями. Там у вашего… 

– Извини, Айк джан, мы действительно торопимся, — морщинисто улыбаясь перебил коренастый. — Ты не знаешь, где Само? 

– Какой Само? 

– Ваш однокурсник – из педагогического, – вмешался рыхлый. 

– Они в анатомичку поехали, я сейчас тоже поеду.  

– Айко джан, если увидишь Само, скажи, что мы вечером, часов в шесть-семь, будем в Комсомольском парке – ладно? – попросил рыхлый. – Пусть покажется – ладно? 

– Передам, я все равно их увижу сейчас. Пока! – попрощался круглолицый. 

Студенты-художники пошли дальше. Облака чуть рассеялись, к этому времени, стало светлее. Рыхлый снова закурил и обратился к коренастому: 

– Давай не пойдем сегодня в институт, пойдем к нам, Эмерсона послушаем – двоюродный брат привез «Операцию мозга». 

– Я больше «Дип Парпл» люблю. 

– Ты послушай сначала. Это – вещь! 

– Давай послушаем. А Парпл у тебя есть? 

 

Так, с разговорами про самую-самую гениальную музыку, за незаметно пролетевшие полчаса они подошли к дому рыхлого. Около дома их настиг хриплый, басистый голос: 

– Айвазовский! Ха-ха-ха!  

Рыхлый взволнованно оглянулся в сторону беседки, там, на спинках сидений, расположилось несколько человек с семечками. Он, ничего не сказав коренастому, быстро зашагал к беседке. 

– Здравствуйте! Извините, не увидел. Здравствуй, Серож джан! 

– Привет, азиз. Кто это с тобой? 

– Однокурсник. 

– Что куришь? Мальборо? Угости братанов. 

– Вот, есть несколько штук. 

– Где-то целую пачку прячешь, наверно? А? Ха-ха-ха!.. Ладно-ладно… Иди к товарищу, азиз. 

 

– Серож джан, можно у тебя совет спросить? – нерешительно залепетал рыхлый и, получив одобрение, продолжил. — Я проиграл одному парню в секу – немножко вошел в долг: предложил, что вместо последней ставки принесу немножко из минасовских красок – он согласился с этой ставкой. Теперь думаю: а он не может отказаться от красок и захотеть деньги? Просто, мы с ним не уточняли: конкретно какие должны быть краски и сколько. Я отломал кусочек краски от картины Минаса, а он, может, ждет от меня краски в тюбиках. Как мне поступить, чтобы не оказаться неправым? 

 

– В принципе, может, конечно, потребовать деньги, если ему не понравятся твои краски. Ты ему должен, а не он тебе. А кто этот Минас, художник что ли? 

– Да, это гениальнейший художник, один из величайших художников-колористов современности, да и не только современности, — тут рыхлый, почувствовав, тяжелейшее давление от осознания собственного ничтожества, но, не имея никакого желания менять и облагородить себя, продолжил шустрить, — да, но ведь и это, и то – краски Минаса, может я… 

– Слушай, ара, пердун, приди в себя! Ты кто такой? Хочешь преступной жизнью жить, додик? Ну вот предположим, что ты мне проиграл – ты можешь всучить мне этот кусок краски? 

– Ну, что ты говоришь, Серож джан? Я же… 

– А кому проиграл-то? 

– Он – лох, в педагогическом учится 

– Ара, у вас что, все такие, что ли? Ха-ха-ха… Унесли бы картину целиком, это я понимаю, а вы – «кусочек краски Минаса», ха-ха-ха! — подразнил Серож. — А если это такой большой человек, наш армянин, то почему ты портишь его картину? Она же общая? А? Любитель ослицы!  

 

Рыхлый давно уже пожалел, что обратился к этому человеку, и не знал, что ответить, стоял потупившись. 

– Ладно, — примирительно сказал Серож, по-дружески хватая за затылок растерянного рыхлого, — если проблемы будут, обращайся, я буду в ресторане, в «Ани». Где будете встречаться? 

– В Комсомольском парке. Серож джан, большое спасибо! – осчастливился рыхлый. — Если что, то подойдем. Спасибо, я пойду. 

– Давай-давай, — забурчал Серож, закуривая угощенным «Мальборо», — слышишь, Айвазовский, принеси отцовских сигар! 

 

Коренастый, пока ждал рыхлого, сидел на камне и разглядывал небо. Древнее небо – над юной землей. А ведь, действительно, оно – глубокое, темное даже днем. Солнце-пламя и другие звезды, они же все существуют, горят – почему же мы не все видим? Если бы увидеть все огни – наверно не осталось бы темноты. Но, черт возьми, — темное небо и днем, и ночью, пусть сейчас оно кажется светлым. А Земля, Армения, Ереван – цвета, которые нужно еще научиться видеть, видеть, как это видел Минас. Эти краски, нужно научиться извлекать из природы, из памяти, из мечты и нарисовать жизнь для всех, новую жизнь, сильную жизнь, пусть это будет твоя жизнь, но будет для всех. А сейчас на сером камне, под серым небом сидит коренастый сын рабочего-ударника и ждет друга, рыхлого сына крепкого начальника, друга, ради которого стоило бесцеремонно ворваться в благородный мир Минаса, и украсть оттуда кусочек краски. Но мир не рухнул, и пока существует этот мир, можно растаскать его на игровой стол.  

 

Уже подходил рыхлый. Коренастый посмотрел на его отчаянную физиономию и подумал: «кража ради друга – это тоже благородно». 

– Извини, апер, заставил подождать. Пойдем. 

– А кто это был? 

– Серож «трехпалый».  

– Воровской? – неожиданно брезгливо спросил коренастый. 

– Смотрящий, – зашептал рыхлый. – Пошли. 

 

Дома никого не было, кроме аквариумных рыбок, облезлого попугая и стриженого пуделя. Ребята послушали английский рок, сидя на роскошном антикварном диване, выпили маджар из серебряных кубков, кофе – из расписных чашек, и ели сладости из огромной фарфоровой чаши в стиле барокко. Коренастый был очарован. Вот – настоящая красота, «эрмитаж», «лувр», настоящая жизнь, частная жизнь, где, наверняка, найдет свое достойное место любой осколок из общего: будь то кусочек картины Минаса или неучтенная партия кожгалантереи, или «сэкономленный» на общественной стройке цемент и арматура. 

– Покажи твои наброски, — попросил коренастый. 

– Сейчас покажу, — рыхлый принес толстую пачку бумаг и пергамента, — вот, смотри, тут еще со школьных времен. 

 

Эти наброски доставили коренастому невероятное удовольствие, он любовался их бездарностью, восхищался их посредственностью, умилялся от их трусливости. 

– Мне очень понравились твои наброски, — откровенно воскликнул коренастый, — как-нибудь пойдем к нам, я покажу тебе свои.  

– Я не люблю классический рисунок, я делаю все в своем стиле… 

– Давай анекдот расскажу про стиль, — уже ликующий коренастый деликатно сменил тему начатого рыхлым разговора о стиле и до вечера травил анекдоты один за другим. 

 

Пробило 17 часов. Студентам-художникам, удачно прогулявшим почти все лекции того дня, оставалось как-то «прогулять» еще и вечер. Это было гораздо сложнее. Здесь за не присутствие могли сурово наказать, поэтому студенты были более чем пунктуальны. Скоро встретились с Само и его двумя товарищами, поздоровались друг с другом как полагается. Рыхлый, изобразив на лице смелость женщины, на вытянутой руке показал конвертик и заявил, словно шабашник на сдаче объекта:  

– Всё, товарищ, мы в расчете. 

– Что это? 

– Краска Минаса – как договаривались. 

– Это что, кусок краски? Ты что, от картины отколол? 

– Естественно! 

– Ты что, издеваешься? Краска – это то, чем можно писать или красить. Как ты этой краской покрасишь? 

– А зачем красить краской Минаса? Его нужно – под стекло и хранить! Это краска, ты сам признал, она снята с картины Минаса, вот – Ашот, он свидетель, так что все правильно, а как использовать – твое дело.  

– Слушай сюда, товарищ, ты мне остался должен сто рублей, я вот это не возьму вместо ста рублей. Два часа – тебе срок, чтобы за это время принес деньги. Не успеешь – долг вырастит в два раза. Всё! Через два часа – здесь! До свидания. 

 

Рыхлый ждал этого и даже не расстроился. Он не знал, как решится этот вопрос, но он был уверен в могучей силе «трехпалого» Серожа. Но в ресторане Серожа еще не было, там сказали, что не видели его. Полчаса уже потеряны. Рыхлый по-настоящему струсил, он судорожно бежал в сторону своего дома – вдруг Серож еще там? Но и там не было его. Дворовые парни сказали, что он уехал минут тридцать назад, и они не знают куда. Потерян уже целый час! Что делать? Если идти просить о переносе встречи на другое время, то, как это аргументировать?.. Это получится не перенос встречи, а просьба об отсрочке. Нет, это не годится. Что же делать?! Все это время следовавший за рыхлым Ашот, коренастый, предложил выход: 

– Давай пойдем и скажем, что мы за эту краску пошли на преступление… 

– Да ну, какая тупость, — раздраженно перебил рыхлый, — а он скажет, что если он возьмет у нас эту краску, то это тоже будет преступление. 

– Ну, тогда что ты хочешь делать? 

– Сейчас я домой быстро сбегаю и вернусь, пока папы нет. 

 

Ашот сел на тот же камень, что днем, стал ждать. Рыхлый зашел домой, матери сказал, что очень торопится, что покушает позже, забрался в отцовский тайник, стянул из пачки две сторублевые купюры и выбежал на улицу.  

– Пошли, возьмем такси, а то не успеем. У тебя есть рубль на такси? 

– Есть, – ответил Ашот, с любопытством наблюдая за метаморфозами, происходящими с его другом. — Ты решил деньги отдать? 

– Взял на всякий случай. 

 

Комсомольский парк был полон людей. Друзья встали у главного входа. Скоро подошел Само с шестью-семью ребятами. Неожиданно для всех с блатным жаргоном Ашот предложил отойти подальше от входа в более темное и незаметное для посторонних глаз место. Все отошли. Само плотно подошел к рыхлому, взял его под руку и спросил холодно и тихо: 

– Ну, братишка, принес долг? 

– Одну минуту! Можно я вмешаюсь в ваш разговор? – снова неожиданно выступил Ашот.  

– Со всем уважением, Ашот джан, но ты не вмешивайся, – ответил Само. 

– Но ребята, мы все знаем друг друга, относимся с уважением. Почему бы не решить вопрос красиво? Он мой друг, мы с ним вместе ходили доставать эту

краску, украли в музее, а ты, Само джан, говоришь, что передумал! Некрасиво получается! 

– Ашот, не вмешивайся, дай поговорить, – раздраженно захрипел рыхлый и повернулся лицом к Само, который, каким-то царапающе-высоким голосом и по-бараньи закатив глаза, крикнул:  

– Ты что, молодой человек, не принес деньги?! 

– Не разговаривай так со мной, Само джан, деньги у меня, но давай поговорим. Да?  

– Мне с тобой не о чем разговаривать. Мы сейчас развернемся и уйдем, а завтра ты должен будешь двести рублей. 

– Ну подожди, я же не отказываюсь! 

– Чего «подожди», ара?! – грубо вмешался один из друзей Само, толкнув рыхлого в плечо. 

– Значит, не отказываешься? – вмешался другой, не дав рыхлому ответить обидчику. 

– Не отказываешься – дай, ты чего дешевишь!? – влез третий. 

– Ребята, не о чем с ним разговаривать, получим двести рублей, — предложил Само и в упор обратился к рыхлому. – Твой долг – уже двести рублей.  

 

Казалось бы, этот вопрос решился, решился закономерно: жадность и трусость одного человека уступили победу в бою другой жадности и трусости. Но оказалось, рано еще кому-то праздновать победу. Неожиданный громкий свист заставил всех оглянуться. Подошли несколько веселых молодых мужчин и влились в их толпу, по-дружески наваливаясь на плечи рыхлого и еще нескольких парней они запели: «Что за базар, парни?», «О-о, наш художник!», «Здравствуйте, ребята», «Можно мы с вами постоим?». 

Все растерялись. На сцену вышел Серож.  

– Что случилось?  

– Ничего, брат, — заговорил кто-то из друзей Само, — мы беседуем… 

– Серож джан, — поторопился ответить спасенный рыхлый, — просто у нас тут непонятки с молодыми людьми. 

– Ладно, парни, давайте: у кого с кем есть вопрос, те пошли в машину поговорить, остальные гуляйте или идите по домам, не толпитесь, давайте-давайте, – убедительно распорядился Серож, густо прокашлялся и обратился к своим людям. — Мы с ребятами побеседуем, потом я поеду туда, а вы сейчас подтянитесь.  

 

В машину сели Серож, его шестерка, Само и рыхлый. Отъехали от парка в немноголюдное место. Серож распорядился выйти из машины: 

– Давайте, а то сейчас накурим, дышать будет нечем. Как тебя звать, азиз? – с любезным выражением лица, обратился он к Само. 

– Само. 

– Серож. 

– Очень приятно. 

– Откуда ты, Само джан? 

– Из Массива. 

 

Уточнили, из какого именно массива. Само назвал какие-то имена, Серож их не знал, он сказал, что знает там только какого-то Армена и еще пару человек, в которых Само узнал серьезных криминальных авторитетов и оробел. 

– Армен – мой хороший друг. Когда увидишь, передай привет от меня, – всё это было сказано сухо и без единого намёка на улыбку, но вдруг с улыбкой продолжил Серож. — Само джан, вот этот пижон, — он взял за затылок рыхлого и потряс его, — вот этот щенок – сын моего хорошего друга, а ты, как я погляжу, нормальный пацан. Я не буду у него спрашивать, я буду у тебя спрашивать о вашей ссоре. Расскажи. 

Серож стал слушать внимательно, изобразив суровую мину. Само рассказал то, что уже знал Серож, и резюмировал: 

– О двухстах рублях речи, конечно, нет, но проигрыш, сто рублей, пусть отдает. 

– Ара, а я думал, ты серьезный парень, а ты… Этот Минас жив?  

Нет, он уже давно скончался 

– Как? Значит, ты знал, что он не может у этого Минаса купить краску, например, он может только свистнуть? 

– А это что, моя проблема? 

– Нет, унести – не твоя проблема. Он унес, теперь, хочешь или не хочешь, но это – твоя краска. 

 

Само держался с достоинством, но спорить с Серожем означало неминуемо потерть это достоинство здесь и сейчас. Однако если он уступит под давлением Серожа, и сделает это красиво, то сам Серож не даст упасть его достоинству. И он оказался прав. 

– Серож джан, у меня есть, что сказать. 

– Скажи. 

– Этот парень из богатой семьи, и когда он предложил краски Минаса, я подумал, что, скорее всего, у них дома имеется то, что он ставит на кон, и что просто унесет из своего дома. Я даже не мог себе представить, что он решит из музея кусочек краски от картины оторвать. Ну, думаю – он или полоумный, или издевается. Кто он такой, чтобы распоряжаться по своему усмотрению и картиной Минаса, которой будут любоваться и наши внуки, и правнуки, и моими деньгами? Решили с ребятами за это его наказать, но, поскольку такой уважаемый человек, как ты, говорит, что я не прав – я спорить не буду.  

– Теперь снова вижу, что ты классный парень, – наполненный смешным уважением к Само, Серож взял его под руку и обратился к рыхлому. – Ну, давай, отдавай выигрыш нашего брата! 

 

Рыхлый вручил Само конверт с осколком краски, и они все вернулись в парк. Кроме людей Серожа, все были там. Само вышел из машины, подошел к друзьям, поговорил с ними, попрощался, обнявшись с каждым из них, и вернулся в машину. Серож высунул голову из машины и крикнул: 

– Ладно, ребята! 

Машина двинулась по направлению к ресторану-гостинице «Ани», где рыхлый будет угощать Серожа, его приятелей и Само. В середине застолья уже достаточно пьяный Серож позовет рыхлого посидеть рядышком и, пустив слезу, скажет: 

– Нвер джан, ты молодец, цавд танем! Знаешь, нет, как я тебя люблю?! Хочу к тебе обратиться: ты мне не поможешь? Только между нами. Брат мой сидит, тяжело ему там, здоровья не осталось, а жена и дети нуждаются, я помогаю, как могу, но не хватает возможностей, не могу ни к кому обратиться, ты мне как родной, к тебе обращаюсь. Если не откажешь, не игнорируешь, то помоги людям, считай что мне помогаешь. Как только у тебя будет возможность, дай знать, мы с тобой или грев брату отправим, или семье здесь поможем.  

 

А сейчас у парка стоял Ашот и смотрел вслед уходящему автомобилю, и улыбнулся, вспомнив, что рыхлый даже не попрощался с ним. «Как можно быть таким ослом? – подумал он. — Ну, настоящая ослиная башка».  

В «Сундукяне» завершился какой-то прекрасный спектакль, зрители стали медленно выходить из парка. Среди них Ашот заметил одну девушку, красивую, похожую на фарфоровую статуэтку, она сразу восхитила его неискушённый нрав, и он пошел за ней, шел незаметно и робко, шел и влюблялся. 


Great! Next, complete checkout for full access to Политштурм Армения
Welcome back! You've successfully signed in
You've successfully subscribed to Политштурм Армения
Success! Your account is fully activated, you now have access to all content
Success! Your billing info has been updated
Your billing was not updated